В начало
Галерея
Биография

Наброски воспоминаний

Мои первые зрительные впечатления связаны с цветом: большая комната залита солнцем, плетеная мебель, и на стенах - холсты, именно не картины, а холсты, с изображенными на них цветами или деревьями. И позже, когда мы жили в мастерской Куинджи, тоже везде были холсты, и все окружающие - с красками и кистями.

Я вообще думал, что все люди только рисуют, ну, иногда натягивают холсты на подрамники, иногда варят клеи. Когда ехали на дачу, тоже, наряду с баулами, портпледами, авоськами несли холсты. И на даче все то же: мать рисует спелую рябину на холсте, а я смотрю, наблюдаю, что происходит на деревенской улице.

В 1938 году мы ездили в Пушкинские горы, жили в деревне недалеко от Тригорского, ходили в гости к Николаю Эрнестовичу Радлову - он был нашим соседом. Мне было интересно слушать его рассказы, он был очень веселый человек.

В Михайловское ходили пешком, мимо трех сосен, у которых стояла белая табличка со стихами Пушкина. И у большого камня была табличка. Их было много, и мне очень нравились эти таблички и написанные на них стихи. Еще мне нравился домик няни. А про усадьбу говорили, что она заново построена, потому что в 1918 году ее сожгли крестьяне. В музее стояла мебель красного дерева и были протянуты белые шелковые шнуры, за которые нельзя было ходить. Директор музея Иван Максимович Просянников, приятель матери, рассказывал мне о Пушкине и учил кататься на белой лошади. Это был восторг!

Но более всего я любил собирать желуди под скамьей Онегина. Я собрал и привез домой целый чемоданчик. Я помню маленькие пароходики, ходившие по Сороти, не такие, какие ходили по Неве, а совсем крошечные, они гудели на поворотах при подходе к пристани, где их ждали крестьяне.

Помню папки с репродукциями, которые мне иногда давали смотреть, чтобы я тихо сидел. Меня приводили в неистовый восторг рыбки Матисса в большой банке и пугал мужчина с забинтованным ухом и особенно люди, ходящие по кругу в каменном дворе. Эту картину я очень боялся. В папке были, в основном, как я потом узнал, импрессионисты.

Однажды там оказалась "Боярыня Морозова". Она очень отличалась от всех остальных, потому что там была ясная ситуация: какую-то женщину куда-то увозили, она кричала, и все вокруг тоже кричали. Ощущался надвигающийся хаос, было тревожно. Но краски были красивые, они не соответствовали страшному событию.

Айвазовский был настолько красив, что не волновал, не вызывал эмоций. Других картин русских художников в том детстве я не видел.

Первый русский художник, который меня поразил, был Рылов. Во время войны в Сибири, ошеломившей меня своей природой, мне посчастливилось увидеть этюды этого художника, которые показывала его вдова, привезшая их в эвакуацию. Этюдов было много, целый чемодан. Это был шок, меня как будто пронзила молния. Я понял, что в человеческих силах отразить мир так, чтобы он пришел в соответствие с теми моими чувствами, которые я испытывал, глядя на облака, на сливающееся с водой небо, деревья. Я тогда впервые осознанно захотел стать художником и начал выпрашивать у матери краски и холсты.

А если бы не Рылов, у которого в какой-то академический период учились мои родители, возможно, я бы стал великим математиком. В четыре года в той же родительской мастерской я расписывал новенькие, только что наклеенные обои своими математическими соображениями. Последствия моей теории сказались незамедлительно. Я решил, что как математика меня не поняли. Пришлось выбирать другой путь...

Владимир Прошкин